![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
djah_ejikБлизилось утро. Час был темный, на улицах ни души, в небе ни души. Звезды, и те скрыты дымчатой завесой облаков.
Сзади я оставлял освещенную синими и оранжевыми фонарями железную дорогу. Пророкотала и исчезла, не оставив эха, дрезина.
Я неспешно шел по каменистой дороге мимо кустарников, темных, как кляксы черной туши на закрашенной синим бумаге, мимо деревьев-исполинов, мимо ветра, старательно обходя его маршруты.
Сзади стучал колесами товарный состав. Не знаю, уместно ли было в такое время его появление, поэтому не даю себе труд удивляться или оставаться равнодушным. Я вообще не статистик. Я люблю пребывать в ликующей реальности, а потому по ночам, когда мир человеческой привычки скован оцепенением под миллионами одеял на миллионах простыней, меня дома не застать.
Огромные кроны деревьев, широкая дорога. Песнь соловья совсем близко. Что побуждает меня идти, добровольно стремиться навстречу неизвестному?
Ответ у меня внутри. Раньше я принимал этот чудодейственный гормональный препарат в виде книг, но теперь он у меня внутри. Гормон вырабатывается сам, и его с лихвой бы хватило на сотню добротных книжек. Поэзия и проза. Любые жанры: детективы, мистика, фантастика, сказки, истории любви, книги по психологии, исторические романы.
Но я не писал этих книг. Я играл на дудочке. Маленькая, вырезанная из бамбука. Моими руками. Она мой друг.
Что гнало меня в неведомые дали, как сердце без устали радостно и возбужденно гонит кровь? Во мне будто открывались, зарождались и развивались новые артерии, чтобы вмещать больше крови. Она была уже отравлена, а я бесповоротно опьянен.
Предрассветная ночь безмолвствовала. Даже соловей затих. Ночь. Теперь я ощущал ее не ушами, а глазами и носом. Кожей и волосами. Запах серой дороги, а в небе лазурь, цвет морской волны, зелень. Запах. Полынь и сладковатая мята.
Я дошел до поворота. Деревья расступились, явив моему взору кучку нестройно посаженных рядышком дачных домиков. Я уже близко. Ни в одном из окон не горел свет. Я снял с груди дудочку, пустил черный шнур болтаться по ветру, а ее, моего друга, приложил к губам и нежно позвал. Тихий, мягкий с деревянным шелестом голос прозвучал, сладко лаская горло, ветер вокруг головы, сердце. И не мне одному.
Она откликнулась сразу. Негромкое касание гитарных струн – она подавала мне знак приветствия и радости встречи. Я неслышными шагами приблизился и взял за руку ее. Волшебную незнакомку. Она держала мою руку в своей маленькой теплой ладошке, и руки ее улыбались.
Она… Кто она? Моя жена. Миниатюрная, хрупкая – вот-вот подхватит ветром и унесет – совсем как дудочка. А гитара на ремешке большая, словно щит. Мы женаты лет десять, и будет самой честной правдой на свете сказать, что она тот человек, которого я знаю как себя самого. Моя родная.
И всё же. Я ни на секунду не переставал помнить, что она таинственная незнакомка, гостья в этом мире, так же, как и я сам.
Мы принимали каждый миг как дар. Вот прямо сейчас, стоя на дороге. Посреди почти несуществующего во времени и пространстве дачного поселка в самом восхитительном из миров. Мы были. Вдохи и выдохи мерно лились через нас как река, а мы, бесстрашные путешественники, разместились в своем маленьком внутреннем суденышке где-то между. Между вдохами и выдохами, между «здесь» и «нездесь». Ветер подал знак, мы расцепили руки и пошли к воде.
Неожиданно для себя самого я остановился, молча достал трубку и постучал ею по тонкому стволу дремлющей березы. Этот жест неуловимо изменил окружающее, и теперь я чувствовал, что пора, что уже можно идти дальше.
Она сияла в темноте. Профиль хищный, как у птицы, волосы длиннющие, тонкие, словно тысячи нитей. Платье до пят, да незачехленная гитара на ремне через плечо. Я выглядел куда более неприметно.
Небо забелело тонкой полосой. Перед нами разворачивалась картина, которую было трудно не только описать, но даже и воспринять.
Огромный космодром (а чем еще может быть это?), а в самом центре – ракета. И волны, волны, плещутся, набегая на покатый берег. И не ракета, а прекрасная дивная церковь вдали, на самом краю озера, вернее, на его обрывистом берегу.
Стоило чуть-чуть сместить зрение, а это смещение происходило само, без усилий, как картинка менялась. Мы видели пейзаж с полем – космодром и ракету, и снова озеро и церковь. Мы закрыли глаза и пошли к ближе к воде. Не открывая глаз, мы опустились на землю. Не открывая глаз, разулись. Не открывая глаз, не размыкая уст, вошли в воду. Вода лизала нас своим мокрым языком, и я с закрытыми глазами видел море и даже слышал чаячий крик.
Долго, очень долго нас вообще не было в этом мире. Когда мы вернулись, я открыл глаза. Жена лежала на мокрой рассветной траве, напитанной росой нового дня, и грудь ее и живот мерно вздымались, волнами передвигая по телу дыхание.
А передо мной раскинулось море, необъятное в своей пасмурной утренней красоте. Я затаил дыхание, чтобы не вспугнуть таинственное видение, но это было излишне.
Наш мир – это не только наш мир, это в том же самом месте и времени одновременно и другой мир. Проскальзывает тропинка туда в старинных легендах и преданиях. Собирал я по камушкам свою каменистую узкую «тропку туда» в мифах и легендах, и в народном фольклоре, передававшемся из уст в уста. Искал среди книг на пыльных стеллажах читальных залов и в лесистых холмах в палаточных лагерях экспедиций. Моя тропиночка пробиралась ко мне. И всегда, всегда я чувствовал другую, неведомую жизнь, которая просачивается за завесу и манит меня.
И я пошел. Не оставив свои книги, а прихватив их с собой. Хотя тогда, казалось, я мог бы разом отдать их все, ради возможности хотя бы мельком почувствовать ЭТО. Оставить всё и уйти хоть на край света. Но ЭТО оказалось ближе. Ближе мыслей, ближе дыхания.
Кого называл Рабиндранат Тагор другом? Кого величал Возлюбленной Руми? Кто это поет песней соловья, кто живет в словах древних баллад, кто или что разливается немеркнущим светом Солнца? Отчего так хорошо?
Затаенное дыхание молчало. Я с благоговением принимал чудо, не анализируя, не стараясь ухватить, объяснить, запомнить, понять, присвоить. Это потом я подниму архивы местного краеведческого музея и узнаю древнюю историю данной местности и пойму, что не ошибся в своих догадках.
Сейчас я внимал миру, и тот открывал мне свои чудеса. Море. Волна набегает на волну, старательно вымывая берег. А что, если волны не остановятся, море выйдет из берегов и больше никогда-никогда не будет суши? Вдали, где скрытое серой дымкой солнце выкатывалось из-за пазухи горизонта, показался остров. Город! Высились его остроконечные башни, шпили их пронзали высокое небо, и не было никакой крепостной стены. Не крепость, а Город. Город на острове. Мои глаза смогли видеть далеко-далеко, и я узрел. Узрел Город во всем его великолепии. По всему острову были протянуты водные каналы, через них перекинуты небольшие мосты. Белые птицы плавали по артериям каналов и горделиво взирали ввысь на своих собратьев, серыми точками кружащих в небе. Город звался Эншпиль , что значит «конец игры». Город мастеров, где мог оказаться каждый, кто был мастером в жизни, и чье волеизъявление было уйти сюда потом, когда земной путь был временно для него окончен.
Этот город сплошь состоял из домиков-башенок. Всюду гулял вольный ветер. Солнце ласкало перила мостов и гладило гордые головы птиц, а я плакал, глядя на это великолепие мудрой без излишества красоты, узнавая этот маленький город, каждый камушек его дорог, каждую водную ленту канала, которые я помнил... Всегда? Видение становилось зыбким перед глазами, но все сильнее впечатывалось в сердце, и вот, когда последний ручей краски с полотна о Городе перелился в мои вены теплым волшебством, я вышел из оцепенения, да так и остался сидеть, онемевший с высохшими дорожками слез на щеках. Перед глазами из-за дымки показалось совершенное в своей форме светило, а я все видел башни Эншпиля, его высокое лазурное небо, его белых птиц, а ноги мои ощущали каждый камушек дороги, каждую выемку, каждую травинку.
Жена спала рядом, тихонько посапывая. Сном праведника, сном младенца. Где была она во сне? По каким городам гуляла? Мои губы повторяли гладкое как камушек гальки слово, его имя: Эншпиль. Эншпиль… «Эншпиль», – звал я сладко, и от моего голоса ветер, мосты, башни вернулись, и от моего голоса проснулась жена.
Сегодня никуда не надо торопиться. И мы сидели вдвоем, прислонившись друг к другу, и слушали чаячьи крики над озером и вдыхали влажный аромат – водоросли и тина. Так пахнет вода. Потом мы гуляли по берегу, проголодавшись, опустошали рюкзак с едой, запивая домашним морсом. Сегодня мы просто жили и не ждали чудес, так как уже были частью чуда.
А завтра нас ждут лекции, подготовка к конференции, консультирование дипломников. Мы с женой работали вместе, в родном университете, на той же кафедре, с которой вместе выпускались. Там наши чудеса не кончались, а находили продолжение. Неявное обретало законченную форму, невысказанное вербализовывалось. Там велись беседы и лились слова, рожденные из благоговейного молчания, принесенного из природного мира в мир научный. И в словах этих была сила.
Наш мир и другой мир, здесь и не здесь, вербальное и безмолвное, внешнее и внутреннее, сакральное и обыденное. Всегда вместе, невозможные одно без другого. Что звало нас прочь из дома, туда? И что за сила всегда возвращала нас обратно, к книгам, лекциям, в шумные залы, в «мирскую суету»? Одна и та же сила, единое движение!
Вас коснется ЭТО, и вы сами отправитесь хоть на край света, отдадите всё, лишь бы еще, еще, еще, ну хотя бы секундочку, пусть оно длится! И вы встанете и вернетесь обратно обновленными в упаковку вашей обычной жизни, потому что оно ведет вас обратно. И не в силах противиться, вы, житель двух миров, отныне и вовеки веков аминь будете одержимы. Жизнью.
P.S. Примечание по поводу названия "Эншпиль" будет готово немного позже.
Сзади я оставлял освещенную синими и оранжевыми фонарями железную дорогу. Пророкотала и исчезла, не оставив эха, дрезина.
Я неспешно шел по каменистой дороге мимо кустарников, темных, как кляксы черной туши на закрашенной синим бумаге, мимо деревьев-исполинов, мимо ветра, старательно обходя его маршруты.
Сзади стучал колесами товарный состав. Не знаю, уместно ли было в такое время его появление, поэтому не даю себе труд удивляться или оставаться равнодушным. Я вообще не статистик. Я люблю пребывать в ликующей реальности, а потому по ночам, когда мир человеческой привычки скован оцепенением под миллионами одеял на миллионах простыней, меня дома не застать.
Огромные кроны деревьев, широкая дорога. Песнь соловья совсем близко. Что побуждает меня идти, добровольно стремиться навстречу неизвестному?
Ответ у меня внутри. Раньше я принимал этот чудодейственный гормональный препарат в виде книг, но теперь он у меня внутри. Гормон вырабатывается сам, и его с лихвой бы хватило на сотню добротных книжек. Поэзия и проза. Любые жанры: детективы, мистика, фантастика, сказки, истории любви, книги по психологии, исторические романы.
Но я не писал этих книг. Я играл на дудочке. Маленькая, вырезанная из бамбука. Моими руками. Она мой друг.
Что гнало меня в неведомые дали, как сердце без устали радостно и возбужденно гонит кровь? Во мне будто открывались, зарождались и развивались новые артерии, чтобы вмещать больше крови. Она была уже отравлена, а я бесповоротно опьянен.
Предрассветная ночь безмолвствовала. Даже соловей затих. Ночь. Теперь я ощущал ее не ушами, а глазами и носом. Кожей и волосами. Запах серой дороги, а в небе лазурь, цвет морской волны, зелень. Запах. Полынь и сладковатая мята.
Я дошел до поворота. Деревья расступились, явив моему взору кучку нестройно посаженных рядышком дачных домиков. Я уже близко. Ни в одном из окон не горел свет. Я снял с груди дудочку, пустил черный шнур болтаться по ветру, а ее, моего друга, приложил к губам и нежно позвал. Тихий, мягкий с деревянным шелестом голос прозвучал, сладко лаская горло, ветер вокруг головы, сердце. И не мне одному.
Она откликнулась сразу. Негромкое касание гитарных струн – она подавала мне знак приветствия и радости встречи. Я неслышными шагами приблизился и взял за руку ее. Волшебную незнакомку. Она держала мою руку в своей маленькой теплой ладошке, и руки ее улыбались.
Она… Кто она? Моя жена. Миниатюрная, хрупкая – вот-вот подхватит ветром и унесет – совсем как дудочка. А гитара на ремешке большая, словно щит. Мы женаты лет десять, и будет самой честной правдой на свете сказать, что она тот человек, которого я знаю как себя самого. Моя родная.
И всё же. Я ни на секунду не переставал помнить, что она таинственная незнакомка, гостья в этом мире, так же, как и я сам.
Мы принимали каждый миг как дар. Вот прямо сейчас, стоя на дороге. Посреди почти несуществующего во времени и пространстве дачного поселка в самом восхитительном из миров. Мы были. Вдохи и выдохи мерно лились через нас как река, а мы, бесстрашные путешественники, разместились в своем маленьком внутреннем суденышке где-то между. Между вдохами и выдохами, между «здесь» и «нездесь». Ветер подал знак, мы расцепили руки и пошли к воде.
Неожиданно для себя самого я остановился, молча достал трубку и постучал ею по тонкому стволу дремлющей березы. Этот жест неуловимо изменил окружающее, и теперь я чувствовал, что пора, что уже можно идти дальше.
Она сияла в темноте. Профиль хищный, как у птицы, волосы длиннющие, тонкие, словно тысячи нитей. Платье до пят, да незачехленная гитара на ремне через плечо. Я выглядел куда более неприметно.
Небо забелело тонкой полосой. Перед нами разворачивалась картина, которую было трудно не только описать, но даже и воспринять.
Огромный космодром (а чем еще может быть это?), а в самом центре – ракета. И волны, волны, плещутся, набегая на покатый берег. И не ракета, а прекрасная дивная церковь вдали, на самом краю озера, вернее, на его обрывистом берегу.
Стоило чуть-чуть сместить зрение, а это смещение происходило само, без усилий, как картинка менялась. Мы видели пейзаж с полем – космодром и ракету, и снова озеро и церковь. Мы закрыли глаза и пошли к ближе к воде. Не открывая глаз, мы опустились на землю. Не открывая глаз, разулись. Не открывая глаз, не размыкая уст, вошли в воду. Вода лизала нас своим мокрым языком, и я с закрытыми глазами видел море и даже слышал чаячий крик.
Долго, очень долго нас вообще не было в этом мире. Когда мы вернулись, я открыл глаза. Жена лежала на мокрой рассветной траве, напитанной росой нового дня, и грудь ее и живот мерно вздымались, волнами передвигая по телу дыхание.
А передо мной раскинулось море, необъятное в своей пасмурной утренней красоте. Я затаил дыхание, чтобы не вспугнуть таинственное видение, но это было излишне.
Наш мир – это не только наш мир, это в том же самом месте и времени одновременно и другой мир. Проскальзывает тропинка туда в старинных легендах и преданиях. Собирал я по камушкам свою каменистую узкую «тропку туда» в мифах и легендах, и в народном фольклоре, передававшемся из уст в уста. Искал среди книг на пыльных стеллажах читальных залов и в лесистых холмах в палаточных лагерях экспедиций. Моя тропиночка пробиралась ко мне. И всегда, всегда я чувствовал другую, неведомую жизнь, которая просачивается за завесу и манит меня.
И я пошел. Не оставив свои книги, а прихватив их с собой. Хотя тогда, казалось, я мог бы разом отдать их все, ради возможности хотя бы мельком почувствовать ЭТО. Оставить всё и уйти хоть на край света. Но ЭТО оказалось ближе. Ближе мыслей, ближе дыхания.
Кого называл Рабиндранат Тагор другом? Кого величал Возлюбленной Руми? Кто это поет песней соловья, кто живет в словах древних баллад, кто или что разливается немеркнущим светом Солнца? Отчего так хорошо?
Затаенное дыхание молчало. Я с благоговением принимал чудо, не анализируя, не стараясь ухватить, объяснить, запомнить, понять, присвоить. Это потом я подниму архивы местного краеведческого музея и узнаю древнюю историю данной местности и пойму, что не ошибся в своих догадках.
Сейчас я внимал миру, и тот открывал мне свои чудеса. Море. Волна набегает на волну, старательно вымывая берег. А что, если волны не остановятся, море выйдет из берегов и больше никогда-никогда не будет суши? Вдали, где скрытое серой дымкой солнце выкатывалось из-за пазухи горизонта, показался остров. Город! Высились его остроконечные башни, шпили их пронзали высокое небо, и не было никакой крепостной стены. Не крепость, а Город. Город на острове. Мои глаза смогли видеть далеко-далеко, и я узрел. Узрел Город во всем его великолепии. По всему острову были протянуты водные каналы, через них перекинуты небольшие мосты. Белые птицы плавали по артериям каналов и горделиво взирали ввысь на своих собратьев, серыми точками кружащих в небе. Город звался Эншпиль , что значит «конец игры». Город мастеров, где мог оказаться каждый, кто был мастером в жизни, и чье волеизъявление было уйти сюда потом, когда земной путь был временно для него окончен.
Этот город сплошь состоял из домиков-башенок. Всюду гулял вольный ветер. Солнце ласкало перила мостов и гладило гордые головы птиц, а я плакал, глядя на это великолепие мудрой без излишества красоты, узнавая этот маленький город, каждый камушек его дорог, каждую водную ленту канала, которые я помнил... Всегда? Видение становилось зыбким перед глазами, но все сильнее впечатывалось в сердце, и вот, когда последний ручей краски с полотна о Городе перелился в мои вены теплым волшебством, я вышел из оцепенения, да так и остался сидеть, онемевший с высохшими дорожками слез на щеках. Перед глазами из-за дымки показалось совершенное в своей форме светило, а я все видел башни Эншпиля, его высокое лазурное небо, его белых птиц, а ноги мои ощущали каждый камушек дороги, каждую выемку, каждую травинку.
Жена спала рядом, тихонько посапывая. Сном праведника, сном младенца. Где была она во сне? По каким городам гуляла? Мои губы повторяли гладкое как камушек гальки слово, его имя: Эншпиль. Эншпиль… «Эншпиль», – звал я сладко, и от моего голоса ветер, мосты, башни вернулись, и от моего голоса проснулась жена.
Сегодня никуда не надо торопиться. И мы сидели вдвоем, прислонившись друг к другу, и слушали чаячьи крики над озером и вдыхали влажный аромат – водоросли и тина. Так пахнет вода. Потом мы гуляли по берегу, проголодавшись, опустошали рюкзак с едой, запивая домашним морсом. Сегодня мы просто жили и не ждали чудес, так как уже были частью чуда.
А завтра нас ждут лекции, подготовка к конференции, консультирование дипломников. Мы с женой работали вместе, в родном университете, на той же кафедре, с которой вместе выпускались. Там наши чудеса не кончались, а находили продолжение. Неявное обретало законченную форму, невысказанное вербализовывалось. Там велись беседы и лились слова, рожденные из благоговейного молчания, принесенного из природного мира в мир научный. И в словах этих была сила.
Наш мир и другой мир, здесь и не здесь, вербальное и безмолвное, внешнее и внутреннее, сакральное и обыденное. Всегда вместе, невозможные одно без другого. Что звало нас прочь из дома, туда? И что за сила всегда возвращала нас обратно, к книгам, лекциям, в шумные залы, в «мирскую суету»? Одна и та же сила, единое движение!
Вас коснется ЭТО, и вы сами отправитесь хоть на край света, отдадите всё, лишь бы еще, еще, еще, ну хотя бы секундочку, пусть оно длится! И вы встанете и вернетесь обратно обновленными в упаковку вашей обычной жизни, потому что оно ведет вас обратно. И не в силах противиться, вы, житель двух миров, отныне и вовеки веков аминь будете одержимы. Жизнью.
P.S. Примечание по поводу названия "Эншпиль" будет готово немного позже.